Обыкновенный свет Анатолия Могильникова
В книге «Лирики поколения 1960-х» в подборке Анатолия Могильникова я прочитал стихотворение «Избиратели». Резкое, саркастическое, нелицеприятное для тех, о ком оно. Заканчивается текст такими строчками: Опустят в урны гордо бюллетени, Стихотворение и подвигло меня на эти воспоминания. В село Николаевка, что вблизи Новобурейского, где Могильников тогда жил и работал электриком в местном совхозе, я приехал в понедельник. А накануне в воскресенье были выборы, которые назывались не иначе, как всенародными. Вечером за столом Толя рассказал, что идти на избирательный участок и не собирался. Пошла его подруга. Вернувшись, она принесла ему записку с приглашением прийти проголосовать. Где-то после обеда появился посланец с избирательного участка, а ближе к вечеру приехала машина с урной и участковым милиционером. Но Толя закрылся на замок и никого не впустил в квартиру. А забирать в милицию его было не за что: выборы-то, как говорили, дело добровольное. Рассказывал эту историю Толя похохатывая, но по глазам было видно: сия мнимая «демократическая процедура» ему претит. Не в те ли дни он и написал «Избиратели»? А я тогда понял, почему в советское время в сводках о явке на выборы всегда стояла цифра 99,99%. Одним из недостающей сотой доли процента был и Могильников. *** Помню, как мы познакомились. Тогда я только пришел работать в газету «Амурский комсомолец», был учетчиком в отделе писем, через меня проходила вся почта, поступающая в редакцию. Однажды пришли стихи из Белогорска, напечатанные на пишущей машинке на «четвертушках» стандартного листа, видимо, из-за экономии бумаги. Я передал стихи в отдел пропаганды, который занимался и литературным творчеством, а сам захотел познакомиться с их автором. Оформил командировку в Белогорск, зашел в редакцию районной газеты «Ленинский путь», в которой заместителем редактора был мой бывший завотделом Геннадий Кремнёв. Спросил, знает ли Анатолия Могильникова. Он ответил, что да, тот приносил в редакцию стихи. Еще сказал, что был за что-то в заключении, но это сообщение меня не остановило, а, наоборот, заинтересовало. К дому, где жил мой будущий товарищ, меня подбросили на редакционной машине — это была окраина города на берегу реки Томь. Анатолий встретил приветливо, но в его улыбке ощущался вопрос, мол, что это за «птица» ко мне залетела. Невысокий, сухощавый, но порода крепкая. Волосы короткие, черные, с блестками ранней седины. Лицо смуглое. Взгляд внимательный, как бы слегка настороженный. Говорил короткими фразами, без лишних слов, не хохмил. Но когда разговорились, то взор будто бы потеплел, а речь стала более пространной, насыщенная образностью. О заключении не рассказывал (и впредь тоже), как будто напрочь вычеркнул этот эпизод из своей жизни. Обстановка в его квартире (кажется, это была одна большая комната) была аскетичная. Запомнился только стол, на нем древняя пишущая машинка, рядом эмалированная кружка с крепко заваренным чаем, пачка дешевых сигарет. О чем тогда говорили, честно, не помню, ведь минуло уже больше полвека. Наверное, о стихах, о поэзии. Оказалось, Толя до этого недолго жил в поселке Тыгда, был знаком с журналистом районной газеты «Вперед» Юрием Сазоновым, а я в этом издании начинал свой путь как газетчик. И этот факт нас еще больше сблизил. Как я понял, Толя тогда временно жил у своего дяди, поэта Виктора Могильникова, иначе откуда бы у недавнего зэка оказалась пишущая машинка? Тогда они все были на учете в определенных органах. *** Накануне областного совещания-семинара литераторов я завел в газете «Амурский комсомолец» специальную рубрику, под которой удалось опубликовать и несколько стихотворений Могильникова. Литературный форум был довольно представительным. Руководить им прилетел из Москвы поэт-фронтовик Алексей Смольников, из Хабаровска — Михаил Асламов и Валерий Шульжик. Обсуждение произведений шло бурно, а порой и весело. Толя прочитал несколько стихотворений, в том числе и «Чудо Света». Цитирую по книге «Лирики поколения 1960-х», но, как мне помнится, первоначальная редакция была несколько другой. Ничем не удивишь наш век бумажный, Пусть потрясает души диво это, Мнения участников об этом тексте были разными. Если не ошибаюсь, Игорь Ерёмин призвал автора писать о современности, о людях, а не о пирамидах и башнях. Неожиданно для многих Толю поддержал Валерий Шульжик. Он отметил глубину стихотворения, оно ценно тем, что несет в себе оригинальную мысль, соединяя далекое прошлое и настоящее, лирику и философию. Добрые слова о «Чуде Света» сказал и Михаил Асламов. Как бы отвечая на пожелание писать о современности, Толя прочитал стихотворение о матери солдата. В нем говорилось, что она ждет сына со службы, переживает за него и т. д. и т. п. А заканчивался текст примерно так: если сын вдруг героически погибнет, то «Родина обеспечит старость, мать, твою». Строка была явно провокационной, и Толя, конечно, понимал это, но решил-таки шокировать благопристойную публику. Таков был характер. «Чудо Света» долго «сидело» в моей голове, и много лет спустя написалась «Баллада о Свете», заканчивающаяся так: Я только теперь понимаю: *** Тогда Толя жил в Малиновке, в селе неподалеку от Новобурейского. Я сообщил, когда приеду, и он обещал встретить. Поезд приходил на станцию Бурея поздно вечером. Уже было темно, но из окна вагона я увидел на перроне друга, а рядом с ним... мужчину в милицейской форме. Подумал: вот так неожиданная встреча! Но милиционер оказался отчимом Толи, который работал в районной автоинспекции. Он и довез нас в милицейском УАЗике до села. Вечером следующего дня мы отметили мой приезд. Пришел старший брат Валентин — высокий, крупный, принес бидончик вина. Перед этим Толя как бы мимоходом сказал: «У Вальки ребра переломаны, на лесоповале трактор переехал». Был за столом и младший брат Володя — от отчима, но лицом и телосложением очень похожий на Толю. Бражничество затянулось, поэтому я проснулся довольно поздно. Слышу, по радио идет какая-то литературная передача, артист читает стихотворение Маяковского «Сергею Есенину». Вдруг радио замолчало. Я вышел на кухню, оказалось, Толя его выключил. На мой немой вопрос «почему?» ответил примерно так: «Это самое гнусное стихотворение «глашатая революции»: «В этой жизни помереть не трудно, сделать жизнь значительно трудней». А сам?! Застрелился всего-навсего потому, что «любовная лодка разбилась о быт»! У Есенина же были более веские причины для самоубийства: «Остался в прошлом я одной ногою, стремясь догнать стальную рать, скольжу и падаю другою». Суждения Толи о литературе, в частности о поэзии, как правило, были неординарными, часто критическими. В разговорах он цитировал Пушкина, Лермонтова, Есенина. О гремевших тогда «шестидесятниках» отзывался скептически, особенно о гражданственных стихах Евтушенко, говорил, что тот «вздрючивает» себя до поэзии. Удивительно, но ему импонировала лирика Виктора Алюшина, а вот над патетическими «демидизмами» саркастически посмеивался. Следил за публикациями Леонида Андреева, хранил его сборник «Камертон», но, помнится, однажды сказал, что если бы Лёня писал больше о своей судьбе (сиротство, детдом, скитания), а не увлекался «акмеистическими туманностями», то был бы более значительным поэтом. Как-то «Амурский комсомолец» напечатал подборку моих верлибров (свободных стихов) — в то время никто из амурских поэтов так не писал. При встрече Толя сказал, что это уже «свое», «настоящее», особо отметил стихотворение «Спор», добавив, что оно «глубокое». Привожу этот текст, чтобы читатели сами определили литературный вкус Могильникова. Мы спорили о солнце. Через много лет я послал свое «Избранное» (2011) в журнал «Молодая гвардия», и его главный редактор поэт Евгений Юшин, приверженец традиционной поэзии, среди других выбрал для публикации и «Спор», что меня очень удивило. Кстати, у Могильникова в книге «Лирики поколения 1960-х» тоже есть два верлибра. Одно стихотворение — «Моя Муза» — по моему мнению, достойно любой антологии о поэтическом творчестве. У нее шершавые мозолистые руки, Когда я «покатился» по области в поисках себя и на пару месяцев застрял в редакции «Советского Приамурья», сдружился с Володей Могильниковым, который там же работал водителем, не раз ночевал в гостеприимной квартире в Малиновке, и матушка Толи тепло меня принимала. *** Как выглядела обложка этого издания, помню до сих пор. На желтоватом фоне большими черными буквами: «Один день Ивана Денисовича». Эту книгу Александра Солженицына я, говоря словами ее автора, «косанул» у знакомых. Взял почитать, но хозяева не спрашивали, видимо не очень ею дорожили, а потом уехали из Благовещенска. В один из приездов Толя попросил у меня книгу, сказал: «Хочу перечитать, я давно ее читал, перепечатанную на машинке». Вернул в новом, самолично сделанном переплете. По корешку наклеил цветную материю, а на белой картонной обложке написал: «ОДИД». «Это для конспирации, — сказал, — и не давай ее всякому, неприятности могут быть». Увы, пренебрегая предупреждением Могильникова, однажды я дал книгу одной «страстной любительнице литературы», она же ее не вернула. Отводя глаза в сторону, мямлила что-то вроде: «Муж... в органах работает... увидел... забрал... сказал, мол, пусть Черкесов скажет спасибо». Спасибо я, конечно, никому говорить не стал, но было вдвойне жалко: к книге ведь прикасались Толины руки. *** В тот Толин приезд мы пошли к Леониду Андрееву. Он жил с первой женой, журналисткой Ниной Вишневской, в однокомнатной квартире, основное богатство которой составляли книги. Лёня некоторое время был рабочим в книжном магазине, да и после активно «махал» книги на нужные ему издания и собрал хорошую библиотеку. Почитать что-либо давал неохотно, но все же благодаря ему я впервые прочитал стихи Вийона, Рембо, Бодлера. Накануне в «Амурской правде» были опубликованы фрагменты из лирической тетради Андреева «Стремление к дали» — результат его командировки на строительство БАМа. В ней были интересные «кусочки», но в целом отдавало конъюнктурой. К примеру, такие строки: К чему славословие вам? И хотя об этой «вещи» мы не говорили, Толя время от времени хитровато посматривал на автора, словно хотел что-то ему сказать, но сдерживался. Тогда Андреев «толкал» свою (а может, у кого-то позаимствованную) теорию о «ножницах». Суть ее заключается в следующем. Творческий человек, поэт в первую очередь, стремится к гармонии, идеалу, образно говоря — к небу. Но жизненные обстоятельства, быт, опять-таки образно выражаясь, тянут к земле. И когда эти части «ножниц» сходятся, то могут «перерезать» творца. Толя слушал молча, не возражал, а когда уже вышли на улицу, сказал: «Занятная теория. Но меня хрен перережет. Не дамся. Зубами скрипеть буду, но к небу прорвусь». *** На первомайские праздники я пригласил к себе в гости друзей из Новобурейского. Приехали журналисты Александр Табунов и Владимир Юркевич, а также Толя с подругой. Звали ее Софья. Кем работала, не знаю, но к изящной словесности явно никакого отношения не имела. Время провели в приятном общении, а после отъезда гостей через какое-то время я получил письмо от Могильникова. Он писал, что его «пассия» вдруг начала писать стихи и вполне приличные. В конверт были вложены и отпечатанные тексты начинающей поэтессы. Я прочитал. Констатировал: «Да, в стихах есть „изюминки“». Но... Показалось, что совсем недавно уже где-то читал подобное. Незадолго до этого я купил небольшой сборник «Ночной дозор» неизвестного доселе мне ленинградского поэта Александра Кушнера. Взял книгу, стал листать. Ну да, вот эти тексты, правда, плагиаторша, видимо в спешке, не слишком грамотно их переписала. Я был прям-таки ошеломлен и долго не мог сообщить об этом Толе. Потом все-таки написал письмо, приложив тексты Кушнера. Саша Табунов впоследствии рассказывал, что тогда Софье досталось от Толи, который навсегда отбил у нее охоту к подобному сочинительству. Спустя много лет я познакомился в Санкт-Петербурге с Александром Кушнером, побывал у него в гостях в квартире около Таврического сада и поведал выше рассказанную историю. Александр Семенович иронично улыбнулся и повторил строки Тютчева: «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется». О судьбе Толи я тоже ему рассказал. *** То, что Толя занимался переводами стихов с других языков, я знал, он мне даже кое-что читал. Говорил, что немецкий изучил в совершенстве во время «посадки», но ведь он переводил и еврейских поэтов, и украинских, и белорусских. Как-то оставил у меня сборник белоруса Алеся Звонака, да так и не забрал. Честно сказать, я несколько недоумевал: зачем он этим занимается, кому нужны его переводы, к чему состязаться с тем же Лермонтовым, гениально переложившим на русский шедевр Гейне «На севере диком стоит одиноко...»? Но теперь, прочитав его перевод в той же книге «Лирики поколения 1960-х», понял, что Могильников оказался достойным соперником нашему классику. Вот текст: Развесистый кедр на севере дальнем, И снится ему, что вот так же печально Кстати, если не ошибаюсь, кедры чаще стоят в одиночестве, чем сосны. Публикация переводов Могильникова под названием «Голоса друзей» в альманахе «Приамурье мое» за 1970 год стала сенсацией в литературной жизни области. Ее «пробил» заведующий амурским отделением Хабаровского книжного издательства Марк Либерович Гофман. Я знал, что он готовил к публикации и подборку оригинальных стихотворений Толи, но не случилось: бдительные «дяди» из власти и органов не позволили ее напечатать. Когда «Приамурье мое — 1970» увидело свет, Толя был где-то на Алтае. Прислал мне телеграмму с таким содержанием: «Купи 70 экземпляров». Я подивился: зачем ему столько? Да и, честно говоря, моя зарплата корреспондента не потянула бы такую сумму. Но сколько-то я все-таки купил. А когда Толя приехал, мы дружно похохотали. Оказывается, он написал в бланке «7 — 10», через дефис, но телеграфистка набрала текст по-своему. У меня сохранился тот альманах. Подборка «Голоса друзей» завершается стихотворением еврейского поэта Овсея Дриза: Я благодарен, жизнь, тебе — Я думаю, в этих переводных строках больше Могильникова, чем оригинала. *** Первый срок Могильников получил, по сути, еще подростком за групповой разбой, а второй, в общем-то, из-за нелепого случая. Возвращался вечером в Николаевку из райцентра. Прицепились двое парней. Завязалась драка. Толя нанес увечья одному из задир, вроде бы выбил глаз. Суд определил его виновным и назначил семь лет лишения свободы. Отбывал заключение в колонии в Суражевке, попал под частичную амнистию. Последнее письмо от Толи я получил в ноябре 1978 года в Тынде. Вернее, это была открытка, плотно исписанная мелким, но четким почерком. Он писал уже с «химии», из поселения под Райчихинском. Ни слова об условиях заключения, ни буковки жалобы — все о творчестве: о том, что усиленно переводит Гейне, что получил добрые отзывы от известного переводчика Л. Гинзбурга и литконсультанта издательства «Художественная литература» А. Парина, второй обещает помогать в продвижении рукописи к изданию... А о смерти Толи я узнал уже в начале марта 1979 года, когда оказался в Тамбовке у Саши Табунова. Мы помянули нашего друга. Ему было всего 39 лет. О своем творчестве Анатолий Могильников сказал стихотворением «Нелегальная поэзия»: Поэзия, никем не признанная в мире, Потом мы вместе пьем, и огненная влага *** Приснился Толя. Как будто входит он в мою квартиру, еще ту, благовещенскую, на «спичке», и говорит: «Что же ты, Валерка, гад, дрыхнешь на диване, а мне даже открыточку поздравительную не прислал?» Проснулся. Вспомнил, какое нынче число. Да, 25 января — день рождения Могильникова. Про себя стал оправдываться, мол, всегда о нем помнил и помню, но суета, быт заел. Да и куда открытку посылать: в Вечность, в Небытие? Где мы оказываемся, когда заканчиваем свой земной путь? Едва ли есть ответ на этот вопрос. И все-таки надеюсь, мой друг прочитает эти воспоминания и, может быть, ну, если не одобрит, не похвалит, то хотя бы не огорчится. Я старался писать правду. Валерий ЧЕРКЕСОВ |
|||
|
|